Объехав свет кругом,
Спокойный домосед, перед моим камином
Сижу и думаю о том,
Как трудно быть своих привычек властелином;
Как трудно век дожить на родине своей
Тому, кто в юности из края в край носился,
Всё видел, всё узнал; и что ж? из-за морей
Ни лучше, ни умней
Под кров домашний воротился:
Поклонник суетным мечтам,
Он осужден искать… чего, не знает сам!
О страннике таком скажу я повесть вам.
Два брата, Филалет и Клит, смиренно жили,
В предместии Афин, под кровлею одной;
В довольстве? Не скажу; но с бодрою душой
Встречали день, и ночь спокойно проводили,
Затем что по трудах всегда приятен сон.
Вдруг умер дядя их, афинской Гарпагон,
И братья-бедняки, о радость! получили
Не помню, сколько мин монеты золотой
Да кучу серебра: сосуды и амфоры
Отделки мастерской.
Наследственным добром свои насытя взоры,
Такие завели друг с другом разговоры:
— «Как думаешь своей казной расположить? —
Клит спрашивал у брата; —
А я так дом хочу купить
И в нем тихохонько с женою век прожить
Под сенью отчего пената.
Землицы уголок не будет лишний нам:
От детства я любил ходить за виноградом,
Водиться знаю с стадом,
И детям я мой плуг в наследство передам;
А ты как думаешь?» — «О! я с тобой несходен;
Я пресмыкаться не способен
В толпе гражда́н простых,
И с помощью наследства
Для дальних замыслов моих,
Благодаря богам, теперь имею средства!» —
— «Чего же хочешь ты?» — «Я?.. славен быть хочу».
— «Но чем?» — «Как чем? умом, делами,
И красноречьем, и стихами,
И мало ль чем еще? Я в Мемфис полечу
Делиться мудростью с жрецами:
Зачем сей создан мир? кто правит им и как?
Где кончится земля? где гордый Нил родится?
Зачем под пеленой сокрыт Изиды зрак,
Зачем горящий Феб всё к западу стремится?
Какое счастье, милый брат!
Я буду в мудрости соперник Пифагора! —
В Афинах обо мне тогда заговорят,
В Афинах? — что сказал! — от Нила до Босфора
Прославится твой брат, твой верный Филалет!
Какое счастье! десять лет
Я стану есть траву и нем как рыба буду;
Но красноречья дар, конечно, не забуду.
Ты знаешь, я всегда красноречив бывал
И площадь нашу посещал
Не даром.
Не стану я моим превозноситься даром,
Как наш Алкивиад, оратор слабых жен,
Или надутый Демосфен,
Кичася в пурпуре пред царскими послами:
Нет! нет! я каждого полезными речами
На площади градской намерен просвещать.
Ты сам, оставя плуг, придешь меня внимать,
С народом шумные восторги разделяя,
И, слезы радости под мантией скрывая,
Красноречивейшим из греков называть.
Ты обоймешь меня дрожащею рукою,
Когда… поверишь ли? Гликерия сама
На площади, с толпою,
Меня провозгласит оракулом ума,
Ума, и, может быть, любезности… Конечно,
Любезностью сердечной
Я буду нравиться и в сорок лет еще.
Тогда афиняне забудут Демосфена
И Кратеса в плаще
И бочку шута Диогена,
Которую, смотри… он катит мимо нас!» —
— «Прощай же, братец! — В добрый час!
Счастливого пути к премудрости желаю, —
Клит молвил краснобаю; —
Я вижу, нам тебя ничем не удержать!» —
Вздохнул, пожал плечьми и к городу опять
Пошел — домашний быт и домик снаряжать.
А Филалет? К Пирею,
Чтоб судно тирское застать
И в Мемфис полететь с румяною зарею.
Признаться, он вздохнул, начавши одиссею…
Но кто не пожалел об отческой земле,
Надолго расставаясь с нею?
Семь дней на корабле,
Зевая,
Проказник наш сидел
И на море глядел,
От скуки сам с собой вполголос рассуждая.
— «Да где ж тритоны все? где стаи нереид?
Где скрылися они с толпой океанид?
Я ни одной не вижу в море».
И не увидел их. Но ветер свежий вскоре
В Египет странника принес;
Уже он в Мемфисе, в обители чудес;
Уже в святилище премудрости вступает,
Как мумия сидит среди бород седых
И десять дней зевает
За поученьем их
О жертвах каменной Изиде,
Об Аписе-быке иль грозном Озириде,
О псах Анубиса, о чесноке святом,
Усердно славимом на Ниле,
О кровожадном крокодиле
И… о коте большом!..
— «Какие глупости! какое заблужденье!
Клянуся По́ллуксом! нет слушать боле сил!» —
Грек молвил, потеряв и важность и терпенье,
С скамьи как бешеный вскочил
И псу священному, о ужас! наступил
На божескую лапу…
Скорее в руки посох, шляпу,
Скорей из Мемфиса бежать
От гнева старцев разъяренных,
От крокодилов, псов и луковиц священных
И между греков просвещенных
Любезной мудрости искать.
На первом корабле он полетел в Кротону.
В Кротоне бьет челом смиренно Агатону,
Мудрейшему из мудрецов,
Жестокому врагу и мяса и бобов
(Их в гневе Пифагор, его учитель славный,
Проклятьем страшным поразил,
Затем, что у него желудок неисправный
Бобов и мяса не варил).
— «Ты мудрости ко мне, мой сын, пришел учиться? —
У грека старец вопросил
С усмешкой хитрою, — итак, прошу садиться
И слушать пенье сфер: ты слышишь?» — «Ничего!» —
— «А видишь ли в девятом мире
Духо́в летающих в эфире?» —
— «И менее того!» —
— «Увидишь, попостись ты года три, четыре,
Да лет с десяток помолчи;
Тогда, мой сын, тогда обнимешь бренным взором
Все тайной мудрости лучи;
Обнимешь, я тебе клянуся Пифагором…» —
— «Согласен, так и быть!» —
Но греку шутка ли и день не говорить?
А десять лет молчать, молчать да всё поститься,
Зачем? чтоб мудрецом,
С морщинным от поста и мудрости челом,
В Афины возвратиться?
«О нет!»
Чрез сутки возопил голодный Филалет:
— «Юпитер дал мне ум с рассудком
Не для того, чтоб я ходил с пустым желудком:
Я мудрости такой покорнейший слуга;
Прощайте ж навсегда Кротонски берега!»
Сказал и к Этне путь направил;
За делом! чтоб на ней узнать, зачем и как
Изношенный башмак
Философ Эмпедокл пред смертью там оставил?
Узнал и с вестью сей
Он в Грецию скорей
С усталой от забот и праздности душою;
Повсюду гость среди людей,
Везде за трапезой чужою,
Наш странник обходил
Поля, селения и грады,
Но счастия не находил
Под небом сча́стливым Эллады.
Спеша из края в край, он игры посещал,
Забавы, зрелища, ристанья,
И даже прорицанья
Без веры вопрошал;
Но хижину отцов нередко вспоминал,
В ненастье по лесам бродя с своей клюкою,
Как червем, тайною снедаемый тоскою.
Притом же кошелёк
У грека стал легок;
А ночью, как он шел через Лаконски горы —
Отбили у него
И остальное воры.
Счастли́в еще, что жизнь не отняли его!
— «Но жизнь без денег — что? мученье нестерпимо!» —
Так думал Филалет,
Тащась полунагой в степи необозримой.
Три раза солнца свет
Сменялся мраком ночи,
Но странника не зрели очи
Ни жила, ни стези: повсюду степь и степь
Да гор в дали туманной цепь,
Илотов и воров ужасные жилища.
Что делать в горе! что начать!
Придется умирать
В пустыне, одному, без помощи, без пищи.
— «Нет, боги, нет, —
Терзая грудь, вопил несчастный Филалет: —
Я знаю, как покинуть свет!
Не стану голодом томиться!» —
И меж кустов реку завидя вдалеке,
Он бросился к реке,
Топиться!
— «Что, что ты делаешь, слепец?» —
Несчастному вскричал скептический мудрец,
Памфил седобородой,
Который над водой, любуяся природой,
Один с клюкой тихонько брел,
И, к счастью, странника нашел
На крае гибельной напасти. —
— «Топиться хочешь ты? Согласен; но сперва
Поведай мне, твоя спокойна ль голова?
Рассудок ли тебя влечет в реку иль страсти?
Рассудок: но его что нам вещает глас?
Что жизнь и смерть равны для нас.
Равны — так незачем топиться.
Дай руку мне, мой сын, и не стыдись учиться
У старца, чем мудрец здесь может быть счастлив». —
Кто жить советует, всегда красноречив:
И наш герой остался жив.
В расселинах скалы, висящей над водою,
В тени приветливой смоковниц и олив
Построен был шалаш Памфиловой рукою,
Где старец десять лет
Провел в молчании глубоком
И в вечность проницал своим орлиным оком,
Забыв людей и свет.
Вот там-то ужин иль обед
Простой, но очень здравый,
Находит Филалет:
Орехи, жолуди и травы,
Большой сосуд воды, и только. Боже мой!
Как сладостно искать для трапезы такой
В утехах мудрости приправы!
Итак, в том дива нет, что с путником Памфил
Об атараксии[10] тотчас заговорил.
— «Всё призрак! — под конец хозяин заключил: —
Богатство, честь и власти,
Болезнь и нищета, несчастия и страсти,
И я, и ты, и целый свет,
Всё призрак!» — «Сновиденье!» —
Со вздохом повторял унылый Филалет;
Но глядя на сухой обед
Вскричал: — «Я голоден!» — «И это заблужденье,
Всё грубых чувств обман; не сомневайся в том». —
Неделю попостясь с брадатым мудрецом,
Наш призрак-Филалет решился из пустыни
Отправиться в Афины.
Пора, пора блеснуть на площади умом!
Пора с философом расстаться,
Который нас недаром научил,
Как жить и в жизни сомневаться.
Услужливый Памфил
Монет с десяток сам бродяге предложил,
Котомкой с желудьми сушеными ссудил
И в час румяного рассвета
Сам вывел по тропам излучистым Тайгета
На путь афинский Филалета.
Вот странник наш идет и день и ночь один;
Проходит Арголиду,
Коринф и Мегариду;
Вот Аттика, и вот дым сладостный Афин,
Керамик[11] с рощами… предместия начало…
Там… воды Иллиса!.. В нем сердце задрожало:
Он грек, то мудрено ль, что родину любил,
Что землю цаловал с горячими слезами,
В восторге, вне себя, с деревьями, с домами
Заговорил!..
Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,
Когда, волненьями судьбины
В отчизну брошенный из дальных стран чужбины,
Увидел наконец адмиралтейский шпиц,
Фонтанку, этот дом…[12] и столько милых лиц,
Для сердца моего единственных на свете!
Я сам… Но дело всё теперь о Филалете,
Который, опершись на кафедру, стоит
И ждет опять денницы
На милой площади аттической столицы.
Заметьте, милые друзья,
Что греки снаряжать тогда войну хотели,
С каким царем, не помню я;
Но знаю только то, что риторы гремели,
Предвестники народных бед;
Так речью их сразить желая, Филалет
Всех раньше на помост погибельный взмостился.
И вот блеснул Авроры свет,
А с ним и шум дневный родился,
Народ зашевелился.
В Афинах, как везде, час утра — час сует.
На площадь побежал ремесленник, поэт,
Поденщик, говорун, с товарами купчина,
Софист, архонт и Фрина[13]
С толпой невольниц и сирен,
И бочку прикатил насмешник Диоген;
На площадь всяк идет для дела и без дела;
Нахлынули, вся площадь закипела.
Вы помните, бульвар кипел в Париже так
Народа праздными толпами,
Когда по нем летал с нагайкою козак,
Иль северный Амур[14] с колчаном и стрелами.
Так точно весь народ толпился и жужжал
Перед ораторским амвоном.
Знак подан. Начинай! Рой шумный замолчал,
И ритор возвестил высокопарным тоном,
Что Аттике война
Погибельна, вредна;
Потом — велеречиво, ясно
По пальцам доказал, что в мире быть… опасно.
— «Что ж делать?» — закричал с досадою народ. —
— «Что делать? — сомневаться.
Сомненье — мудрости есть самый зрелый плод.
Я вам советую, граждане, колебаться:
И не мириться и не драться!..»
Народ всегда нетерпелив.
Сперва наш краснобай услышал легкий ропот,
Шушуканье, а там поближе громкий хохот,
А там… Но он стоит уже ни мертв, ни жив,
Разинув рот, потупив взгляды,
Мертвее во сто раз, чем мертвецы баллады.[15]
Еще проходит миг —
— «Ну что же? продолжай!» — оратор всё ни слова;
От страха — где язык!
Зато какой в толпе поднялся страшный крик!
Какая туча там готова!
На кафедру летит град яблоков и фиг,
И камни уж свистят над жертвой…
И жалкий Филалет, избитый, полумертвой,
С ступени на ступень в отчаянье летит
И падает без чувств под верную защиту
В объятия отверсты… к Клиту! —
И так тщеславного спасает бедный Клит,
Простяк, неграмотный, презренный,
В Афинах дни влачить без славы осужденный!
Он, он, прижав его к груди,
Нахальных крикунов толкает на пути,
Одним грозит, у тех пощады просит,
И брата своего, как старика Эней,[16]
К порогу хижины своей
На раменах доносит.
Как брата в хижине лелеет добрый Клит!
Не сводит глаз с него, с ним сладко говорит,
С простым, но сильным чувством.
Пред дружбой ничего и Гиппократ с искусством!
В три дни страдалец наш оправился и встал
И брату кинулся на шею со слезами;
А брат гостей назвал
И жертву воскурил пред отчими богами.
Весь домик в суетах! жена и рой детей
Веселых, резвых и пригожих,
Во всём на мать свою похожих,
На пиршество несут для радостных гостей
Простый, но щедрый дар наследственных полей —
Румяное вино, янтарный мед Гимета;[17]
И чаша поднялась за здравье Филалета!
— «Пей, ешь и веселись, нежданный сердца гость!» —
Все гости заодно с хозяином вскричали;
И что же? Филалет, забыв народа злость,
Беды, проказы и печали,
За чашей круговой опять заговорил,
В восторге, — о тебе, великолепный Нил!
А дней через пяток, не боле,
Наскуча видеть всё одно и то же поле,
Всё те же лица всякий день,
Наш грек, поверите ль? как в клетке стосковался.
Он начал по лесам прогуливать уж лень,
На горы ближние взбираться,
Бродить всю ночь, весь день шататься;
Потом Афины стал тихонько посещать,
На милой площади опять
Зевать,
С софистами о том, об этом толковать;
Потом… проведав он от старых грамотеев,
Что в мире есть страна,
Где вечно царствует весна,
За розами побрел — в снега гипербореев.
Напрасно Клит с женой ему кричали вслед
С домашнего порога:
— «Брат милый, воротись, мы просим, ради бога!
Чего тебе искать в чужбине? новых бед?
Откройся, что тебе в отечестве немило?
Иль дружество тебя, жестокий, огорчило?
Останься, милый брат! останься, Филалет!»
Напрасные слова: чудак не воротился —
Рукой махнул… и скрылся.
Год: 1814
Источник: ФЭБ (1977)
Константин Батюшков → Совет эпическому стихотворцу
Константин Батюшков → Стихи на смерть Даниловой, танцовщицы С.-Петербургского императорского театра
Константин Батюшков → 7. Сокроем навсегда от зависти людей…